Татьяна Подосинкина

Часть 1.

Начало этому было в светлый день Пасхи Христовой, в 23-й день месяца апреля 2006 года.

В городе Москве в голове у Татьяны Николаевны Подберезкиной зазвонил сотовый телефон. Он наяривал отвязную телефонную мелодию «GroovyBlue» и пытался вырваться из-под уха. Татьяна Николаевна проснулась. В окно било солнце, люди и птицы веселились.

— Христос воскресе! — запел в трубку Дионисий. Он вообще часто пел, потому что был регент. — А не съездить ли нам, теть Тань, в Киев — мать, так сказать, городов русских?

— А поехали, — сказала Татьяна Николаевна и махнула рукой, отгоняя первую весеннюю муху.

Но они никуда не поехали, так как надо было еще уговаривать Вадима и доделывать всякие дела.

К 6 мая взяли билеты и договорились с гостиницей в Лавре, а до отъезда Вадим тренировал Подберезкину на дальние пешие переходы и поедание шашлыков с «Кедровитом» (это такой полезный алкогольный эликсир, после которого летаешь, продается в аптеке), и коньяком. Тренировки проходили в Коломенском. Заодно уж сходили в кино, откуда вынесли очень красивую, но совершенно идиотскую фразу: «Революции без танцев не стоят того, чтобы их совершать» — и долго с ней играли.

Так бежали дни до отъезда.

В день отъезда Татьяна Николаевна пошла работать в свой скворечник. Это так назывался крошечный торговый павильончик, потому что до Подберезкиной в нем работала ее духовная сестра, профессиональная хохлушка Лариса по фамилии Шпак (в переводе с украинского — «скворец»). Скворечник этот был очень маленький — 75 см на 135 см и 230 см высотой, — и она с трудом заполняла его всем своим пухлым тельцем.

Работа заключалась в продаже населению за деньги изделий из металлов белого и желтого цвета и церковной утвари, а также в посильной катехизации нуждающихся.

За работой Подберезкиной пришла в голову мысль, что киевское духовенство и монашество может обвинить московских верующих в неряшливости и фарисействе, и, запершись в скворечнике, она стала красить ногти на ногах элегантным бледно-розовым лаком.

Накрасивши 7 ногтей, отдуваясь и вытирая пот, она подумала: «Ну и хватит с них…» — имея в виду тех же самых киевских монахов и духовенство.

Потом, чтобы не осудили за фарисейский платочек, купила в соседнем скворечнике сеточку на волосы, какие любят носить служащие матушки из Московской Патриархии. Будучи женщиной богобоязненной и почитающей апостола Павла («…всякая жена, молящаяся или пророчествующая с открытою головою, постыжает свою голову…»), подумала и прикупила еще очень симпатичный бантик с вуалькой. Правда, сомневалась — не примут ли за аскетку.

Но вот пришло время трогаться в путь, и Татьяна Николаевна тронулась. По дороге на вокзал произошла встреча с Вадимом Александровичем, а Дионисий вообще должен был присоединиться к ним только на следующий день.

У Вадима Александровича был симпатичный рюкзачок, а у рачительной Татьяны Николаевны тяжеленная сумка, в которой лежали краковская колбаса, сыр, хлеб, огурец с помидором и апельсин, шоколадка, конфеты «Золотой теленок», которые она немножко подавила ногами, когда ютилась в скворечнике, фляжка с «Кедровитом», который «окрыля-а-е-ет!», рюмки из поделочного камня оникса, ножик в кожаном чехольчике, уйма молитвенных книг, святая вода и личные вещи Подберезкиной. Загрузив туда еще полкурицы и неполезную двухлитровую «кока-колу», купленные на вокзале, паломники с трудом забрались в вагон.

Как только отъехали от Москвы, стали ужинать и пить «Кедровит». (Курица с апельсином оказалась особенно хороша!)

Коварный Вадим при покупке билетов выбрал для себя и Подберезкиной верхние места. Но тут выяснилось, что Подберезкина совсем не умеет лазать по верхним полкам. Вадим принялся за обучение Татьяны Николаевны, и вскоре к нему присоединилось еще полвагона. Все переживали и давали советы, но ничего не помогало. Каждый раз, когда Подберезкина зависала в воздухе, ее разбирал смех, она путалась и закидывала на полку не ту ногу, а то вообще умудрялась забраться на Вадимину. Но Вадим Александрович Вершинин, несмотря на юный возраст, не зря числится одним из лучших директоров воскресных школ города Москвы. В положенный срок Подберезкина все-таки взяла полочную высоту и блаженствовала на воздусях, награжденная прослушиванием разной музыки из Вадиминого плеера, хотя блаженствовать немножко мешал царапучий наушник.

Около 12 ночи Вадим Александрович сказал, что скоро будет двадцатиминутная остановка, и велел Подберезкиной слезать с полки и идти на прогулку для здоровья. Подберезкина артачилась и не хотела слезать, боясь, что не сумеет забраться обратно. Но, руководствуясь здравым смыслом — в туалет-то идти все равно придется, — подчинилась назойливому Вадиму.

Как только поезд остановился, на него набросились продавцы мягкой игрушки с огромными игрушечными зайцами и собаками, даже с крокодилами — видно, в городе была фабрика, где рабочим платили зарплату готовой продукцией. Ночью, в свете вокзальных фонарей это выглядело как сказка — поезд и перрон, забитый игрушечным зверьем. Татьяне Николаевне и Вадиму больше всего понравилась огромная черная пантера в натуральную величину с потрясающей красоты усами и зелененькими глазками. Прогулявшись по перрону, хлопнули по рюмке «Кедровита» и вскарабкались на свои полки.

Заснули, слава Богу!

И быстренько проснулись, потому что пришли сначала русские, а потом украинские пограничники.

А Подберезкина взяла да и унизила украинского офицера. Спросонья протянула ему паспорт, в котором помимо декларации лежал еще и билет. Пограничный офицер чуть не заплакал и с обидой сказал: «Билет подают проводнику». Татьяне Николаевне стало его жалко, и она сказала: «Ой, простите!»

Но потом кое-как опять заснули. На Украинской территории спалось почему-то слаще.

Потом приходили менялы, и Вадим с Подберезкиной обменяли свои рубли на гривны по подходящему курсу.

А потом в окне показался красивый киевский вид с Лаврой, и они приехали в Киев.

В Киеве, в отличие от солнечной Москвы, шел дождь. Паломники догадались, что он шел из тех туч, которые правительство разогнало над Москвой ко Дню Победы.

Сразу же пошли покупать билеты на обратную дорогу. Тут случилось несколько огорчений. Билетов на своевременный поезд уже не было, а были только на резервный, который отправлялся на несколько часов позже. И билеты стоили дороже. Но главное — были только верхние места! Огорчались, правда, недолго, надо было ехать в Лавру. И поехали.

Тут же Татьяна Николаевна познакомилась с интересной характерной особенностью Вершинина Вадима. Он, как оказалось, не всегда знал правильную дорогу, но уверенно и быстро шел даже по неправильной — прямо как стремительная игла. А Татьяна Николаевна, естественно, шла за ним, как какая-нибудь толстая нитка с больными ножками.

Так, немножко пометавшись из стороны в сторону, подобрались к Лавре и пошли искать гостиницу. Нашли не сразу, но она оказалась очень хорошая — архиерейская! — и очень чистая. Дежурный инок поселил их на разных этажах, вручил ключи и сказал Подберезкиной: «Матушка, вы бы платочек надели, а то у нас начальство не любит…» Татьяна Николаевна подумала: «Ой!», потрогала бант на макушке и покраснела.

Стали осваивать номера. Подберезкина первым делом выудила из недр своей необъятной сумки белый кружевной шарф и пластырь для заклеивания уже натертых ног и привела себя в надлежащий паломнический вид. В номере у нее было еще две соседки, которых она, впрочем, почти и не видела, а потом они вообще куда-то делись — может, потому, что Татьяна Николаевна немедленно честно и открыто доложила дежурному иноку о том, что сильно храпит во сне. Инок посоветовал ей молиться Господу, чтобы отнялся храп, который может помешать соседкам, но отнялись почему-то соседки.

А у Вадима в номере жил какой-то батюшка, который все время пил чай с другим батюшкой, гостем, и разговаривал с ним о всяких меркантильных вещах: кто сколько получает, да кто где служит, а Вадим от этих разговоров негодовал и не мог заснуть.

Разместились все-таки худо-бедно, встретились в холле и пошли осваивать Киево-Печерскую Лавру.

Подберезкиной Лавра поначалу не очень-то давалась. Архиерейская гостиница располагалась в нижней части Лавры, а главный лаврский собор — Успенский — в верхней. Туда ведет довольно крутой подъем, вымощенный неудобной брусчаткой. Подберезкина пыхтела и терпеливо перла вверх, периодически осаживая Вадима, чтобы не бежал. Она утешалась тем, что паломничество и не должно быть легким.

Послушница на воротах, ведущих в верхнюю Лавру, предложила купить билеты на вход. Вадим Александрович сказал: «Мы паломники». Послушница подозрительно оглядела Подберезкину с головы до ног, задержав взгляд на оранжевой куртке, и пробормотала: «Паломница, а ноги босы!» Хотя ноги были вовсе и не босы, а в пластырях, чулочках и любимых босоножках. «Ох, нападения начались!» — испугалась Татьяна Николаевна. Стали было рассуждать о фарисействе киевских монахов, но потом покаялись.

Успенский собор потряс Подберезкину своей красотой очень сильно, а Вадима — не очень, потому что он его уже видел. Услышав затейливо-витиеватое пение, Татьяна Николаевна спросила: «Это что — концерт?» На нее все зашикали: «Это служба, какой концерт?!» Татьяна Николаевна стала уточнять: «Я имела в виду то место в службе, которое называется «концерт»…» Но это оказался евхаристический канон — вот как прихотливо пел лаврский хор.

Была неделя жен-мироносиц. Служил владыка Митрофан. Стали причащать. Увидели женщину в странном головном уборе — куполок из золотой фольги, с крестиком. Гадали: причастят ее или нет? Причастили. Паломники пели вместе со всеми: «Тело Христово приимите…» Потом пошли ко Кресту, и Вадим Александрович наступил на орлец — быть ему архиереем!

Вниз идти было легче, и Татьяна Николаевна, расслабившись, стала впитывать в себя окружающие красоты. Красот было так много, что хотелось плакать. Деревья цвели, белоснежные лепестки сыпались на плечи и ложились под ноги. Весна буянила. Но лучше всего была Лавра! Из-за каждой горки, из-за каждого поворота открывался новый, необычный вид. Купола золотые, купола зеленые, храм — голубой в белом кружеве… Очень почему-то трогательно выглядит Лавра. Милое, ласковое украинское солнышко. Ох, эти дорожки, эти лесенки и ступеньки!..

Настало время подкрепиться. Решили, что раз живут в архиерейской гостинице, то столоваться надо в братской трапезной.

Братская трапезная оказалась всем трапезным трапезная! Даже Подберезкина, которая в годы своей греховной молодости была активной посетительницей ресторанов, открыла рот, пораженная великолепием росписей, роскошью убранства и чистотой, и цветами на столах, и пальмой, под которой они с Вадимом Александровичем пугливо притаились.

Заспорили, кому идти договариваться о трапезе. Победила Подберезкина и осталась под пальмой, а Вадим, робея, пошел на кухню.

Их усадили в конце стола и принесли суп из крапивы. Подобрали использованные скомканные салфеточки и, вытерев лужицы со стола, принялись за суп. Он был вкусный даже без сметаны. А потом — макароны и хлеб с компотом. Вадим еще нашел лук в опустошенной селедочнице и съел его.

Заплатили за все по 10 гривен и, веселые и сытые, решив, что пообедали очень хорошо, отправились отдыхать до 16 часов, чтобы паломничать дальше с новыми силами.

Во сне у Татьяны Николаевны случился приступ подагры — одна нога покраснела, стала горячей, как сковородка, и сильно болела.

Впрочем, безжалостного Вадима это не остановило, он строго приказал ей собираться и ехать с ним в Ионин монастырь.

В холле Татьяна Николаевна посетовала на ногу дежурному иноку и получила от него дежурный совет помолиться. Татьяна Николаевна подумала, что лучше уж дотерпеть до монастыря и там просить у мощей преподобного Ионы об исцелении.

Долго и с пристрастием расспрашивали на остановке местных жителей, как добраться до монастыря, но Вадим все равно рвался сесть не в тот автобус.

По дороге Татьяна Николаевна приметила храм с мозаичной иконой на стене «Призри на смирение» и подумала, что, наверно, это и есть та самая чудотворная икона Божьей Матери, которая дивным образом отпечаталась на стекле киота.

Решили, что зайдут в храм на обратном пути.

А тем временем на конечной остановке находился самый настоящий ботанический сад. В него паломники прошли опять без билетов. По пути их хватали за рукава обезьянки, совы и фотографы, предлагая сфотографироваться с ними. Вадим нещадно бил их по рукам, так как был целеустремлен.

Татьяна Николаевна и Вадим пришли в монастырь и поклонились преподобному Ионе. Татьяна Николаевна просила об исцелении подгулявшей ноги. Она хотела еще исповедаться, но все монахи, завидев ее, почему-то поспешно уходили, прихватив аналойные кресты и Евангелия. «Наверно, из-за рыжей куртки», — подумала Татьяна Николаевна.

Зато они вдоволь напились там простой и святой воды из красивой малахитовой раковины. Двухкамерная раковина располагалась аккурат под фреской, живописующей печальную историю про злопамятного Евагрия и братолюбивого Тита.

Вадим нашел еще две очень интересные иконы современного письма какого-то, по всему видать, талантливого, но весьма своеобразного художника-иконописца. Одна икона изображала мытарства, а другая — Страшный Суд. На ней иконописец изобразил множество грешников, влекомых в геенну огненную, но подписал лишь одну группу: секты, ереси, расколы и с ними почему-то гей. Да-да, так и написал: «гей». Не «содомит», не «мужеложник» — гей, и все тут! И все они на иконе — как живые: раскольник в патриаршем облачении с лицом Филарета, сектант в очках, шляпе и галстуке, ну а гей, понятное дело, — с голубыми волосами.

Вадим с Подберезкиной отметили московский дух монастыря, порадовались этому факту. Полюбовались на интересные, необычной формы крестики на бортах монастырских автомобилей и пошли обратно через ботанический сад.

Вот тут-то Вадим и признался Подберезкиной, что он давно уже тайный флорофил и испытывает неодолимое влечение к растениям, прямо страсть какую-то.

Огорчаться не стали, зная, что Божья благодать врачует все.

Шли и смотрели, как дышит и чем живет Киев в преддверии Дня Победы. Киев дышал ровно и глубоко. На улицах было мало еды, но много пива, но одного сорта «Оболонь». Это было очень патриотично, но раздражало. Весь город был залит этой «Оболонью». Но вообще на улицах Киева было славно. Люди вовсю веселились, пили пиво и танцевали нижний брейк.

По дороге Вадим и Подберезкина ощутили голод, и еще на них напал бес жадности, в просторечии именуемый жабой, и они зашли в самый дорогой магазин «Гурмания», чтобы поесть, отдохнуть и победить жабу.

В магазине еще пришлось побороться с завидками. Москва — не бедный город, но киевское изобилие съедобных продуктов ошеломляло и валило с ног.

Паломники нашли салат-бар, где можно было съесть готовую еду, разогретую в микроволновке. Взяли по картофельному жаркому с грибами и куриному шашлыку с курагой, еще творожные булочки. А плотоядная Подберезкина разошлась и взяла еще печенку с луком. Очень было вкусно!

Потом катались на прозрачном лифте. Подберезкина сильно боялась.

Поскольку киевские аптеки не знали «Кедровита», Вадим купил фруктовый ликер неприятного цвета. И пошли неспешно по Крещатику восвояси.

Крещатик был длинный, и Подберезкина утомилась и стала проситься на ручки. Вадим без долгих разговоров запихнул ее в маршрутку, которая, разумеется, оказалась не той, так что через остановку пришлось выйти. Вышли и сели в троллейбус, который через остановку сбил человека, почти до смерти.

Стояли они над потерпевшим и не знали, какие молитвы читать: о болящем или на исход души. Тем более что все молитвы повыскакивали из головы — это мозговой паралич случился. И Татьяна Николаевна тогда просто тихо заплакала (чтобы не испугать Вадима). А Вадим не плакал, он молился: «Господи, помилуй раба Твоего, егоже имя Сам веси».

Вот такие у них были искушения — а как же!

Уже сами не помнили, как добежали до Лавры, еле успели до закрытия. Бежали, а сами вслух читали покаянный псалом.

При таком обилии впечатлений разве можно заснуть? Требуется разбор и анализ. Решили попить чаю. А устроились на Вадимином этаже, на подоконнике. Краковская колбаса из Москвы уже было подернулась, но все равно ее съели — не пропадать же. Остался только маленький кусочек. Пили вкусный чай с киевскими булками и белым пористым шоколадом. Разговаривали, хихикали, а из-за двери за спиной у Вадима все кто-то порывался выглянуть. Потом оказалось, что там живет владыка Митрофан.

Но вот напились чаю, наговорились, собрали крошки с подоконника и разошлись по своим комнатам. Так закончился первый день в Киеве. Завтра должен был приехать Дионисий и должна начаться другая жизнь.