Татьяна Подосинкина
Часть 2.
На следующее утро Татьяна Николаевна встала рано и сразу стала щупать ногу — как она там? Нога была великолепна, от подагры не осталось и следа. Ну что ж — как говорится, обыкновенное чудо, помогли молитвы преподобного Ионы.
Приняв душ и тщательно вычистив зубы, Татьяна Николаевна встала на молитву. Сначала она прочитала утреннее молитвенное правило с молитвами за живых и усопших ближних, потом молитвы о болящих, потом — молитву об умножении любви и искоренении всякой ненависти, молитвы о детях, о родителях. Затем помолилась любимым святым. Следом прочитала главу из Евангелия с помянником о здравии родных, близких и друзей. Вкусила просфоры со святой водой. А уж потом стала читать Псалтирь с молитвами за живых и усопших. Закончив читать кафизму, села, умиротворенно сложила ручки на коленях и смиренно стала ждать Вадима Александровича.
А пришел Денис!
Денис был тоже рачительный и, в отличие от от мечтательного Вадима, приехал в хорошеньком подрясничке и сразу стал решать всяческие административные вопросы и дорешался до того, что паломникам снизили оплату за проживание в целых три раза.
Оказывается, он приехал рано-рано и уже успел побывать на службе, которая совершалась прямо в пещерах. Дионисий привез с собой еще Володю Михайлова. Володя только что воцерковился и сильно любил православие, учась в МГУ на юрфаке.
Появился Вадим Александрович. Он немедленно стал бурчать, гундеть и капризничать, ревнуя Дионисия к Володе.
Но вот все поперецеловались, повосклицали, порадовались друг другу и стали решать один из извечных русских вопросов: что делать?
И так вот решая, пошли себе по Лавре, заходя в различные храмы и пещеры. Там они останавливались у мощей некоторых святых и под предводительством многоталантливого Дионисия пели им величания. А Подберезкина, выполняя наказ своей духовной сестры Ларисы, еще и молилась о ней у мощей преподобных отцов Киево-Печерских и прикладывала к ракам ладанку (чтобы напиталась благодатью). В пещерах было особенно хорошо. Так хорошо и уютно, что Подберезкиной захотелось там остаться навсегда. Но монах — смотритель пещер — сказал ей идти на выход.
А потом стали думать о земном, потому что пришла пора обеда. На трапезу нельзя было идти раньше братии. Вадим и Дионисий заспорили, ушла братия в трапезную или нет, ждать или уже идти. Вадим говорил, что должен быть колокольный звон и чин панагии, а Дионисий говорил, что они давно уже обедают, а чин не обязательно будет. Тут влезла Подберезкина и сказала, что чин может быть, потому что сегодня апостола и евангелиста Марка — все-таки тоже праздник. Дионисий не выдержал и побежал узнавать, будет чин панагии или не будет. Узнал, что чин бывает только по большим праздникам, а братия давно уже вкушает. Прибежал и стал орать на Вадима — надо было теперь ждать, когда братия выйдет из трапезной. Вадим так огорчился, что ушел смотреть некрополь втайне от всех. А Дионисий неожиданно встретил знакомого монаха, с которым встречался в Издательском Совете в Москве, а теперь этот монах оказался келарем Лавры отцом Никодимом. Отец Никодим был очень добрый и смиренный, он полюбил паломников с первого взгляда и оказал им христианское гостеприимство и бесплатно пригласил на трапезу.
Паломникам красиво накрыли стол и поставили цветы и салфетки, а отец Никодим сам прочитал молитву и благословил трапезу. Пока паломники ели, он услаждал их приятной беседой, а сам не ел, хотя это была такая еда, что даже при воспоминании о ней глаза автоматически закатываются под лоб и начинается слюноотделение. Столько вкусных блюд было на столе, что паломники догадались: так кормят архиереев — и возблагодарили Господа. А Дионисий поблагодарил и Вадима за то, что тот затормозил поход в трапезную, что и позволило ему встретить отца Никодима, и пообещал впредь всегда его слушаться. (А Татьяна Николаевна вспомнила, как они пересуживали киевских монахов, и готова была залезть под стол — так ей было стыдно. Ай-яй-яй, а еще взрослая тетенька! Какой пример для молодежи!)
Вот так паломники оказались у Христа за пазухой.
Отец Никодим тут же договорился с монахом — смотрителем пещер, чтобы он открыл им костницу и мироточивые главы преподобных Киево-Печерских. Надо было только прийти перед закрытием пещер, когда все посетители уйдут, часов в шесть вечера. Паломники от радости прыгали до небес (особенно старалась Подберезкина). И поскакали в город.
Сначала поехали в Софийский собор. Возле собора находилась могила раскольничьего митрополита, которого православные не дали похоронить в Софии. А на территории собора сидел интеллигентный бандурист с грустным лицом и развесистыми усами, в джинсах и соломенном капелюхе. Он играл на своей бандурочке и приятным голосом пел народные украинские песни. Паломники поаплодировали ему, и он оживился.
Но в собор не попали, потому что билеты стоили дорого, а за студентов они сойти не могли, потому что Дионисий опрометчиво вышел в свет без подрясника, да и Татьяна Николаевна… Вобщем, сошлись на том, что надо сюда прийти завтра во всеоружии.
Тогда перешли площадь. На другой ее стороне стоял Михайловский собор, который принадлежал автокефалам. Перед Михайловским собором тоже сидел бандурист, но он был толстый, в национальной одежде и с неприятным голосом.
На территории Михайловского собора стоял Михайловский собор. Собор выглядел нереально. Он был такого голубого цвета, какой вряд ли найдешь в природе. Наверно, цвет — это намек на Небесный град Иерусалим. Он вообще был странный, и снаружи и внутри. И иконостас был очень католический. Осмотрели баптистерий в приделе великомученицы Екатерины. Он был старый, первых веков христианства на Руси, но отреставрированный.
Володя Михайлов радовался Михайловскому собору. Но тут набежала туча, солнце скрылось и Вадиму с Татьяной Николаевной стало худо на территории Михайловского собора.
И все покинули эту территорию и поехали на фуникулере вниз. Это так здорово — ездить на фуникулере!
А у Татьяны Николаевны все время что-нибудь болело: то голова, то ноги — прямо беда какая-то с ней!
В Киевском метро Дионисий научил Подберезкину хлопать в ладоши, проходя под сводом купола. Раздавался звук как выстрел. Татьяна Николаевна часто хлопала и веселилась.
Вадим же все время ссорился с Дионисием по поводу неофитства Володи Михайлова.
Так и добрались до Владимирского собора (к радости Володи Михайлова). Все фонарные столбы на подходах к Владимирскому собору были оклеены плакатами с призывами вступать в какую-то секту и медитировать там до умопомрачения. Дионисий, Володя Михайлов и Вадим Александрович усердно и деловито их срывали, сетуя, что не запаслись штампом «Осторожно, секта!», — тогда и срывать бы не пришлось.
Татьяне Николаевне очень полюбился Владимирский собор, он был такой русский, такой православный. И она немедленно впала в грех — купила маслице, освященное на мощах великомученицы Варвары (так как сами мощи были временно в отъезде), и поставила свечку равноапостольным князю Владимиру и княгине Ольге. А это нельзя было делать! Собор-то принадлежал раскольникам-автокефалам. Вот оно как в Киеве-то теперь — сто раз переспросишь, чей храм, прежде чем перекрестишься. Что-то сердце саднит от этого, и глаза туманятся… Ой, Господи, Божечка ж Ты мiй, прости и помилуй нас грешных! Ходят теперь православные во Владимирский только к мощам священномученика Макария и великомученицы Варвары.
Ну а паломники направились дальше — Вадиму Александровичу не терпелось показать всем тот чудный магазин, который они с Подберезкиной открыли (в смысле нашли).
Денис, радуясь своей молодости и длинным ногам, подпрыгнул и сорвал каштановую ветку с цветущей свечкой. Вадим Александрович с Володей Михайловым принялись его стыдить за порчу зеленых насаждений г. Киева. Дионисий убоялся последствий и, испуганно озираясь по сторонам, решил избавиться от улики посредством дарения ее Татьяне Николаевне. Татьяна Николаевна ветку покорно приняла.
Магазин на самом деле был мега-маркетом, внутри которого находилось множество различных магазинчиков, разные кафетерии, лифт, фонтан, развлекательно-игровой комплекс и еще много всяких услуг.
Подошли к играм, и Вадим Александрович исчезе, якоже и не бе.
Вадим вообще был человек неординарный, полный всяческих тайн и загадок. Этот самодостаточный, волевой и целеустремленный человек, как оказалось, впадал в гипнотический транс, стоило ему приблизиться на расстояние меньше чем 5 метров к одному игральному автомату. Именно только один автомат так действовал на него. Он мог часами стоять (да что там говорить «часами» — сутками мог стоять, месяцами мог, без воды и питья, без туалета, пока родные и друзья не уведут его под руки из зоны опасной близости), стоять, тупо на него глядя, — и все. Нет, он не играл, ему не это было нужно, — только бы смотреть, как работает заветный автомат. Вот такой он загадочный, этот Вадим.
Пока завороженный Вадим медитировал перед любимым автоматом, Володя Михайлов с Денисом, навесив на Подберезкину свои фотоаппараты и всучив ей начинающую увядать каштановую ветку, принялись играть на электрическом столике во что-то типа пинг-понга, где вместо шарика была фишка. Дионисий сначала все время себе голы забивал со страшной скоростью. Володя Михайлов даже сказал: «Ну, я пойду тогда что ли?..» Но потом ничего, нормально поиграли. Оттащили от автомата Вадима и заставили его поиграть с Подберезкиной, чтобы отучить от автоматной зависимости. Подберезкина все норовила схватить фишку рукой, и ей отбило все пальцы.
Посмотрели на часы, увидели, что опаздывают, и помчались по Крещатику (Подберезкина ковыляла и ныла).
А по Крещатику уже не ездили машины и только ходили радостные люди. Местами плясали брейк, местами играли на чилийских (или аргентинских?) музыкальных инструментах; где-то опять зазывали медитировать. Нашелся даже проповедник-харизмат со здоровенной Библией наперевес. Он так себя распалил, что вряд ли уже мог контролировать. Движения его напоминали танец в стиле «техно-поп». Он размахивал Библией, и при этом ему было наплевать, что держит ее вверх ногами и распятие на обложке перевернуто. Так он сам себе нравился — прямо беда! Постояли около него, пожалели и пошли дальше.
Подберезкина страдала и изнемогала. А идти надо, причем быстро, так как опаздывали. Она уже принималась было плакать и все приговаривала: «Оставьте, бросьте меня здесь, а лучше пристрелите», — и пила таблетки. Дионисий с Володей Михайловым оторвались и ушли вперед, а Вадим мужественно не бросал Подберезкину, не стрелял, а довез до Лавры. Честь ему и хвала, и многая лета.
Не теряя времени даром, все помчались в гостиницу переодеваться и готовиться к походу в пещеры. Там Подберезкина обнаружила, что у нее опять неблагополучно с ногой (уже с другой): натерла подошву до пузыря и не может ходить. Тогда Дионисий выпросил у дежурного бинт, и все вместе дружно замотали ей многострадальную ножку. Нога, почуяв комфорт и заботу, заходила намного лучше.
Оправились, переменили портянки — и в пещеры, костницу смотреть. Но костницу им не показали — поздно пришли, — а открыли мироточивые главы киево-печерских святых. Все приложились. Подберезкина не забыла и про ладанку. У нее, у Подберезкиной-то, кстати, и голова сразу перестала болеть, и ноги.
Дионисию разрешили фотографировать главы. Одну главу — Климента Александрийского (не Папы, I век) вынули из сосуда, чтобы паломники могли приложиться как следует.
После пещер побродили по некрополю, пели тропарь Преображению Господню, потому что там была часовня Преображения Господня.
Дионисий все время фотографировал, и Володя Михайлов тоже. Дионисий увлекся и стал требовать, прямо как настоящий режиссер, чтобы все принимали разные позы, и все стали принимать и очень веселились.
Вадим встретил знакомого по семинарии, однокурсника и пытал его, трудно ли поступить в Киевскую Духовную Академию, а однокурсник сказал: «Раз плюнуть». И паломники решили сдать Вадима Вершинина в КДА на обучение, но он опять стал капризничать.
Увидели, что приоткрыта калитка в митрополичий дворик и ломанулись туда. Даже табличка «Не входить» их не остановила — вот ведь! Стали гулять по саду митрополита и наслаждаться. Только Татьяна Николаевна все боялась, что сейчас прибегут послушники и начнут их с позором выгонять. Покои блаженнейшего митрополита Владимира находились как раз напротив окон архиерейской гостиницы, и ядовитая Подберезкина тут же обозвала гостиницу антимитрополичьей. Вразуми ее, Господи, и прости смехотворство и кощуны.
Нагулявшись, все пошли ужинать.
Ужин был еще лучше обеда. Прямо какой-то кулинарный рай эта братская трапезная Киево-Печерской Лавры. А Вадим и Дионисий сказали, что семинаристов кормят не хуже, даже еще мясо дают, и паломников тоже отлично кормят. Вот они какие, киевские монахи — хлебосольные! Куда там грузинам!
Отужинав, отправились в гостиницу отдыхать и готовиться ко сну, так как завтра надо было вставать в 6 часов утра и идти на службу в Дальние пещеры. Служить должен был Тобольский владыка.
Татьяна Николаевна уже прочитала вечернее молитвенное правило и тихонько сидела за рукоделием — зашивала дырочку на блузке. В это время к ней ввалились Дионисий, Вадим и Володя Михайлов с шахматами и чайником, чтобы пить чай и проводить вечерний досуг.
Заваривался чай. Вадим с Володей Михайловым играли партию. Володя оказался хорошим игроком, и Вадим продул, обиделся и ударил Володю Михайлова в живот. Потом он все норовил угнездиться на пустующей соседней кровати, но Подберезкина загнала их всех на свою, сама уселась за стол и принялась рассказывать им на ночь, как в своей многогреховной молодости она убивала, разделывала и готовила лесных зайцев. И что ныне живущий у нее и вольно воспитывающийся, ни в чем не знающий отказа зайка Пушкин Зузу — это попытка сотворить достойный плод покаяния.
Ребята слушали кровожадную Подберезкину с открытым ртом, а потом встали на молитву, читать вечернее правило. И Подберезкина вместе с ними еще раз, чтобы все вместе.
Потом ребята ушли к себе, и все легли спать, а Татьяна Николаевна еще читала отнятую у Вадима книжку В. Легойды «Мешают ли джинсы спасению» и уснула очень поздно, часа в 2 ночи, поставив будильник на 5 часов утра.
А проснувшись, села на кровати, покачалась, попыталась встать, поняла, что ничего не получится, и, скорбя о немощи своей, улеглась спать дальше. И невдомек ей было, овце такой, что будильник у нее ходит по московскому времени! Так и не попала на литургию в пещерах, овца такая!
А как выспалась, глаза водой сполоснула, кое-как оделась и, не молясь, побежала на литургию в семинарский храм — ну как в такой день, 9 мая, без литургии?!
Успела! Написала кучу записок на проскомидию. А какая-то странненькая женщина, которая велела Подберезкиной обязательно вписать усопшую матушку настоятеля Лавры, быстро подхватила их и сдала кому-то. Эх, жалко, свечи так и не поставила.
Какая красивая литургия совершалась в семинарском храме! Хор семинаристов пел песнопения так торжественно, что было похоже на военные марши. А батюшка сказал такую проповедь перед панихидой, что Татьяна Николаевна сдерживала-сдерживала слезы, да так и не сдержала, когда стали поминать всех советских военачальников поименно.
Молясь, Татьяна Николаевна все посматривала на часы. Думала: что делать, уходить с панихиды — ведь обед уже начинается и ребята ждут — или до конца достоять. В этот раз духовное победило плотское, и она домолилась и подошла ко Кресту, а уж потом, набрав мешок просфор, просветленная вышла из храма.
Возле братской трапезной ее поджидали Дионисий, Вадим Александрович и Володя Михайлов. Они накинулись на нее, и давай упрекать в подберезовщине и нарушении соборности, т.е. в отрыве от коллектива, и немножко побили. А потом все пошли трапезничать.
В этот раз на обед был борщ с пампушками и сметаной, салат из молодого редиса с яццом и зеленым луком, тарталетки с чесночным сырным салатом, омлет, драники (обалденные) со сметаной же, тушенная с изюмом капуста, очень вкусный рис, рыбное филе в панировке, на сладкое — шарики из свежайшего творога, облитые сливовым вареньем и обжаренные в яцце ломтики кулича, который здесь называется «пасхой».
Подберезкина расчувствовалась от такого обеда и подарила отцу Никодиму свой электронный адрес, заранее написанный на бумажке, и велела писать, если что, и присылать корректорскую работу.
Отец Никодим рассказал много интересного о расколе на Украине и о политической обстановке в стране. Все сокрушались и вздыхали и говорили: «Да-а… дела». Отец Никодим предложил вызвать паломникам такси на вечер для отъезда из Лавры и велел им приходить на последний ужин. Отец Никодим стал для паломников родной матерью и показал пример настоящей любви, заботы о ближних и гостеприимства. Да и судя по обстановке — и по убранству гостиничных номеров, и по тому, как все относились друг к другу, — дух христианской любви царил во всей Лавре.
Перед выходом в город Подберезкина выпросила у дежурного инока еще бинтика и перебинтовала вторую ногу, на всякий случай.
И вот, подковавшись на обе ноги, вышла в холл ждать остальных, которые и не замедлили спуститься с лесенки. Здесь случился занятный эпизод: к Подберезкиной вдруг подошла прехорошенькая девочка с копной кудрявых волос и тонюсенькой шейкой. Проникновенно глядя на Татьяну Николаевну снизу вверх ясными глазами, она спросила: «Тетя, а вы не знаете, в каком номере живет девочка Саша?» Подберезкина в свою очередь умильно посмотрела не нее сверху вниз и, чуть помедлив, задумчиво ответила: «Не знаю, …зайка». Ребята, вспомнив вчерашние «ужастики» про зайцев, принялись так громко ржать, что девочка в мгновение ока скрылась за соседней дверью.
Сдав ключи, весело и привычно стали карабкаться наверх, к выходу. Татьяна Николаевна демонстрировала, как она прытко бегает в гору рысью — только шарфик развевается да зуб золотой во рту поблескивает.