Артур Шигапов

Маршрут по городу Припять, гид – Александр Сирота.

Площадь у ДК ''Энергетик’’ – ул. Курчатова – магазин ''Радуга'' - пр.Ленина (дворы) – пр-т Энтузиастов - магазин ''Светлячок’’ – пр. Дружбы народов - медсанчасть 126 - магазин ''Берёзка'' – школа №1 – пристань – ул. Курчатова – гостиница ''Полесье'' – ДК ''Энергетик'' – детский парк – шестнадцатиэтажка (ул. Лазарева, 1) – ковш.

…На въезде в Припять автобус встречает КПП со шлагбаумом. Мы медленно проезжаем мимо домов, а в динамике автобуса металлическим женским голосом звучат всё те же слова, как в далёком 86-ом: ''Внимание, внимание! Уважаемые товарищи! Городской совет народных депутатов сообщает, что в связи с аварией на Чернобыльской атомной электростанции в городе Припяти складывается неблагоприятная радиационная обстановка…''

Странно слышать обращение к товарищам в пустом городе, где зданий зачастую не видно из-за деревьев.(ф.37,45,100) Прозвучавшее обращение – явная удача организаторов поездки, оно связывает два сегмента времени, живое вчера и ненаступившее будущее.

Мы – посередине, в безмолвном настоящем… Начало всех экскурсий – на главной площади у ДК ''Энергетик''. Трава лезет отовсюду, пробивается сквозь трещины в асфальте, обрамляет квадраты тротуарных плит. Экскурсанты разделяются на 3 группы, у каждой свой маршрут, чтобы не допустить скученности.

Лучшим гидом по праву считается Александр Сирота, вывезенный из города ещё школьником. Его рассказ о городе счастья эмоционален и изобилует примерами из личной жизни.

Не то, чтобы мне повезло оказаться именно в этой группе. Я заранее знал, что хочу увидеть Припять глазами одного из юных сорванцов, у которого старшие ребята требуют деньги – аж три рубля - за потерянный футбольный мяч. Именно такая тяжёлая детская проблема встала перед юным третьеклассником Сашей Сиротой 26-ого апреля 1986 года. Этот факт мне известен достоверно. О том, что было дальше, я могу лишь догадываться.

Сейчас по тому же маршруту иду я. Магазин ''Радуга’’ действительно напоминает радугу – он ''светится'' всеми своими двумястами микрорентгенами, что уловил дозиметрист нашей группы. Далее следует вход в жилой двор по проспекту Ленина.

Двор зарос деревьями и кустарником так, что сквозь зелёную стену почти не видно строений. Лавочки, на которых когда-то сиживали городские сплетницы, давно уже сгнили и исчезли в зарослях. Иногда чаща расступается и отдаёт взору детские грибки с песочницами, качели и прочий придомовой советский антураж. Бывшие асфальтовые дорожки уже давно покрыты слоем дёрна, в котором видны следы от диких кабанов. Зимой их заменяют волчьи отпечатки на снегу. Окна в домах выбиты, подъезды наполовину обрушились, а кое-где вросли в землю.

Пробираясь сквозь заросли, замираю как вкопанный: передо мной заросший детский сад, подобный тому, что я посещал в сопливые дошкольные времена. Именно следы пребывания детей всё время ищет глаз сталкера. Забытая впопыхах игрушка куда сильнее режет по сердцу, чем здание заброшенного завода – и это означает, что в обезлюдевшем городе мы всё ещё остаёмся людьми.

Наша группа, растянувшись по двору, собирается наконец-то у входа в подъезд в очередную ''хрущобу’’ на проспекте Ленина. ‘’Сейчас мы зайдём внутрь – поясняет Александр Сирота. – Это дом моего детства. Здесь я жил до эвакуации''.

Печальное зрелище внутри. В квартирах пусто. Окна выбиты. В коридорах – лишь ржавые почтовые ящики. Уже много позже эвакуации, когда горожане забрали самые необходимые вещи, а мародёры – самые ценные, почти всю мебель и прочие предметы быта выкинули из окон дезактиваторы и отправили в могильники. Многие жители сами ломали и портили своё имущество, чтобы не оставлять лихим людям.

Мы заходим в крохотную ''малосемейку'' – здесь жил Александр с матерью ровно до 27 апреля 1986 года. Он бывал здесь десятки раз уже будучи взрослым мужиком, но до сих пор не может говорить ровным голосом и усиленно прячет волнение. На подоконнике – увядшие цветы и мелкие деньги разных стран. Иногда они исчезают, а это значит, что до сих пор по городу шляются любители чужого добра.

Практически нигде в домах не осталось батарей отопления. Свинчено и выдрано всё, что связано с металлом. После ужесточения пропускного режима в городе трудятся представители множества фирм, связанных с утилизацией. Утилизируют историю, живой памятник-предостережение. Удивительная рачительность в стране, где бесследно исчезают казённые миллиарды…

В подвале дома – комната агитации. Вот это настоящая находка для любителей советского ретро! Открытки, плакаты, журналы - всё в первозданном беспорядке. Сюда ещё не добрались любители постановочных фотографий, а мародёрам делать уже нечего.

''А вы пробовали найти тот самый мяч? – интересуются начинающие сталкеры. – Он должен был навсегда остаться на крыше теплопункта. Это же лучшая память о детстве!'' - ''Конечно, мы его искали. На следующий день объявили эвакуацию, и о мяче все забыли. Он должен был быть там. Но его там нет. Город навсегда забрал эту тайну с собой''. Петляя по дворам, пересекаем проспект Дружбы народов, и выходим к проспекту Энтузиастов. Это – городские ''задворки'', за проезжей частью домов уже нет, а из окон отлично видна станция.(ф.163) Такое местоположение стало причиной сильного загрязнения, и фон здесь заметно отличается от ''среднего по больнице'' – около 500мкР/час на асфальте у проволочного заграждения.(ф.73) В напрочь разграбленном помещении магазина ''Светлячок'' чудом уцелели старые советские лотки, отродясь не видавшие изобилия продуктов. ‘’Cветлячок’’ ‘’светится’’ всеми цветами радиоактивной радуги – на дозиметре показания ползут ещё вверх. (ф.75) Это самый ''засвеченный'' магазин в городе, и ещё одно пророческое название.

Выходим на бывший проспект Дружбы народов. Народы уже давно не дружат, иногда устраивая всяческие молочные, газовые, винные и прочие ‘’войнушки’’, а проспект превратился в заросшую аллею. Мы заговорили о пророчествах, коих было уже немало? В магазине ''Берёзка'' теперь растут берёзки. В каком апокалиптическом сне мог представить такой поворот сюжета автор названия? Отсюда уже совсем недалеко до печально знаменитой 126-ой медсанчасти.

‘’Пожалуйста, не подходите к санчасти через газон, там 600 мкР/час,- предупреждает гид ретивых экскурсантов, - придерживайтесь асфальта, там в два раза меньше’’. У входа кем-то из постановочных фотографов заботливо вынесено гинекологическое кресло. Так нужно для придания трагичности снимкам, продаваемым в различные журналы и фотобанки.

В здании царит жуткая разруха. Мне нестерпимо хочется посмотреть помещения 3-его этажа, куда привезли первых поражённых радиацией, но мы ограничиваемся вестибюлем. С каждым годом путешествия по зданию становятся всё опаснее, и я отлично понимаю организаторов, опасающихся своих подчас безбашеннных клиентов.

Если некоторые умудряются валяться на заражённом мхе и кушать упавшие яблочки, то как уследить за всеми в аварийном здании? Здесь впервые я натыкаюсь на посторонние надписи: какой-то идиот самовыразился на больничной доске. Мне понятны мотивы мародёров, срезающих батареи и провода, но что движет мародёрами духа? Картинно раскладывать брошенные куклы ради эффектного снимка или писать на стене название своего интернет-сайта в Припяти – равно погрому могил на кладбище.

Пересекаем проспект Дружбы народов и вновь ныряем во дворы на свидание со школой №1 и Комбинатом бытового обслуживания (КБО). В просторном холле школы – рай для фотографов. (ф.93,96) На полу разбросаны противогазы, учебники, классные журналы с отметками.

Воспалённая фантазия должна сразу нарисовать бегущих детей, надевающих резиновые ''намордники'' и бросающих в отчаянье их на пол. На самом деле противогазы вытащили и разложили много позже всё те же ‘’сценаристы апокалипсиса’’.

Зато стенды и плакаты, известные с детства каждому советскому школьнику – самые настоящие. Я заглядываю в журнал, радуюсь пятёркам по ‘’физре’’ Сементьевского Вити и огорчаюсь тройкам Галкиной Юли. Наверное, Юля была хрупкой девочкой, а Витёк – крепким вихрастым пареньком-шалопаем, но хочется верить, что жизнь сложилась у обоих.(98,91) Без них эта школа осиротела, и угол её совсем обвалился. Футбольная площадка давно стала полем с травою по колено, но ворота остались. Ворота в прошлое?

Вдоль набережной теперь – забор с колючей проволокой. У девятиэтажки неподалёку на последнем этаже отходит панель и в недалёком будущем рухнет на землю.

Пристань – самое загрязнённое место в городе, дозиметры бодро отщёлкивают до 1500мкР/час и останавливаться на этом не собираются. Где-то рядом, на ступеньках, есть точечный источник излучения до 4Р/час, действительно опасный для здоровья. Вот здесь люди из ‘’ядерного будущего’’ как раз к месту.

Причал полузатоплен, как и дебаркадер неподалёку. (ф.108,110) Когда-то Припять была довольно оживлённым транспортным узлом, и по реке ходили рейсовые паромы. После аварии сюда садились вертолёты, загружались песком с барж, и улетали к дымящему реактору.

Ветер завывает ныне в разбитых глазницах кафе, заглушая стрекот дозиметрических приборов. Река по-прежнему есть, но нет нас на ней. И автомат с газировкой стоит на своём месте, как в далёком советском детстве, но мы не сполоснём гранёный стакан и не нальём, как бывало, полстакана (сироп подаётся в начале, поэтому так вкуснее - поколению готового ''пепси'' этого уже не понять).

Как-то неуютно осознавать, что под тобой прилично ‘’фонит’’, поэтому сталкеры дружно покидают пристань и направляются по улице Курчатова мимо кинотеатра ''Прометей'' к площади, где дежурит автобус. Мох пробивается между дорожными плитами и показывает 500-700мкР/час. Стены гостиницы ''Полесье'' разрисованы какими-то французскими художниками. Всё очень неоднозначно – стоило ли трогать прошлое даже таким эмоциональным граффити? Но ‘’космонавтам’’ они, безусловно, нравятся, чего нельзя сказать о бывших жителях Припяти. После этой акции художникам навсегда закрыли вход в Зону.

Здание гостиницы сохранилось неплохо, поэтому там можно гулять. В одной из комнат на 2-ом этаже сквозь пол растёт знаменитое деревце. На протяжении многих лет каждый год сюда приезжает один фотограф и делает снимок с одного и того же ракурса. Он фотографирует процесс Жизни в городе Смерти.

Дворец культуры был гордостью Припяти. Спортзал, бассейн, дискотека, множество помещений под всевозможные ''кружки'' и ''секции'' – да чего там только не было! Киевские художники раскрасили панно у входа, повествующее о сплочённом труде передовиков села и творческой интеллигенции.

Мы входим под бетонный козырёк здания с настоящими сталактитами из-под потолка. Картина, увы, общеприпятская: погром и запустение. В большущем спортзале растёт дерево и висит канат - самый нелюбимый снаряд моего детства. Почему-то все одноклассники забирались к потолку быстрее, заставляя потеть и выбиваться из сил.

Запустить бы колесо времени вспять, в 86-ой, когда деревья были большими и не росли в спортзалах. Я бы по-прежнему пыхтел и всё же обогнал бы на канате своего закадычного друга Булата, а на далёкой и незнакомой ЧАЭС кто-нибудь не поставил бы подпись под проведением сомнительного эксперимента. История могла сменить свой вектор, и не писал бы через два десятка лет автор этот путеводитель, поскольку небольших городов у нас много, и рассказать о каждом жизни не хватит.

Все экскурсии по ДК ''Энергетик'' обязательно заканчиваются в подсобке, заставленной портретами партийных вождей. (ф.139,141,142) Вот над кем не властно время. Разрушается бетон, но холсты по-прежнему прочны, а краски не тускнеют. На различных фотографиях они расположены по-разному, их кто-то постоянно передвигает. Признак свободы? В том же 86-ом я, будучи перестроечным школяром, перевернул портреты с членами Политбюро, что висели над классной доской, вниз головами, и получил обвинение в антисоветчине. Теперь, глядя в лица нарисованных героев вчерашних дней, я понимаю всю иллюзорность представлений о свободе как возможности передвигать портреты героев сиюминутных. Сколько их уже сменилось за последнее двадцатилетие в России и на Украине, а свобода лишь усмехается над жителями бывшей одной шестой части суши и дразнит их издалека. Я вспоминаю Стругацких и свой любимый ''Пикник на обочине'': ‘’И опять поползли по сознанию, как по экрану, рыла... Надо было менять всё. Не одну жизнь и не две жизни, не одну судьбу и не две судьбы, каждый винтик этого подлого здешнего смрадного мира надо было менять...''

Детский парк, что разбит неподалёку от ДК, знаменит своим колесом обозрения, что фотографируют едва ли не чаще самого саркофага. Колесо - значит детство, а колесо припятское – символ детства разрушенного. Саше Сироте не довелось на нём прокатиться. На следующий день он покинул свой город - как оказалось, навсегда. Он лишился родного места, как лишаются дети одного из своих родителей. Сирота – случайность? Здесь, в Припяти, я не верю больше в случайности. Нынешний Александр, вооружённый дозиметром, показывает на неприметное пятно на асфальте.

Одна тысяча микрорентген, вторая, пятая… теперь их десять. Десять тысяч невидимых микрорентген в час, которые хотели его убить. На машинках, катавших его в детстве – всего лишь 600. Мне кажется, невидимая смерть прежде всего остального хотела отравить именно это место, выжечь будущее, чтобы никогда не наступило в Припяти настоящее. Она добилась своего: теперь у этого города есть только прошлое. Мы осторожно поднимаемся по лестницам 16-этажки, заросшей виноградными побегами.

Неведомые силы выкорчевали лифт, но не смогли унести кресло и бросили его на полдороге. Идём цепочкой, по одному человеку на пролёт. Иногда я заглядываю в квартиры, вычищенные почти до обоев. С крыши открывается удивительная панорама джунглей, поглотивших остатки былого великолепия. Наверное, такие же чувства испытывал в 1860-ом году француз Анри Муо, наткнувшийся на древнюю столицу Камбоджи великолепный Ангкор, полностью заросший гигантскими деревьями. Миллионный Ангкор разрушил сам себя, вырубив джунгли и сгорев под палящим солнцем.

Палящее солнце четвёртого реактора взошло над Припятью 23 года назад и ещё сотни лет не зайдёт за горизонт. За тысячу лет ничего не изменилось в подлунном мире, и люди по-прежнему уничтожают по недомыслию свой уголок, отвоёванный у диких зарослей.

Мне хорошо виден саркофаг, красно-белая труба над ним, нитка дороги от ЧАЭС до города и безмолвные припятские кварталы. Два четырёхугольника, очищенные от вековых сосен – это площадки под новые микрорайоны, так и оставшиеся в проекте. Городской красавец-стадион настолько зарос, что почти не виден из-за листвы. Буйство красок заметно притупляет ощущение трагедии, и я жалею, что приехал сюда летом. (ф.164) Если доведётся ещё раз побывать в Припяти, то это наверняка будет холодное время года.

Мы выезжаем из города, заглянув напоследок к строительному ковшу. Его использовали на ликвидационных работах, не смогли отмыть и бросили возле какого-то учреждения. (ф.176) ‘’Ковш очень грязный, близко подходить не стоит!’’ – предупреждает Александр, чуть ли не залезая внутрь с дозиметром. На 2000мкР/час - в сто раз выше нормы – и он предпочитает отойти на несколько безопасных метров. Я оглядываюсь по сторонам. Неподалёку стоит подозрительно рыжая сосна. Может, это просто болезнь, но жизнь всего одна и проверять своей шкурой не хочется.

На обратной дороге в автобусе куда тише, чем обычно. ‘’Сталкеры на один день'' осмысливают увиденное, и это означает, что главная цель организаторами поездки достигнута. Чтобы подбодрить экскурсантов, Антон Юхименко включает дозиметр и делает бодрое объявление: ''Внимание, сейчас мы проезжаем зону ''западного следа''. Радиационный фон в центральном проходе автобуса равен 1000мкР/час, у окон - в полтора раза больше’’. Обладатели мест в середине чувствуют себя победителями лотереи, ''возлеоконники'' им завидуют.

Обязательная остановка у бетонной стелы ‘’Припять, 1970’’ на выезде из города. Я замираю на секунду. Ужин в Чернобыле будет потом. Потом будет дорога на Киев, фото знаменитого дорожного знака ''Чорнобiль'', удачная встреча с одним из всемирно известных специалистов по аварии, бывшим дозиметристом-ликвидатором Евгением Самойловым, и вечерняя украинская столица, как привет из другой жизни. Всё это будет потом.

Прости нас, живых и сытых, Припять!

Сейчас я стою, опустив голову, и дописываю это письмо, и несуществующий почтальон уже с нетерпением ждёт у твоего ржавого ящика, чтобы отправить конверт по назначению – никому, никуда. Только что окончился короткий летний дождь, и на обочинах дороги сверкают лужи. Часть сердца отрывается и не хочет уезжать. Она говорит: '' Я остаюсь. Это моё место, моя боль, моя память. Мой бесконечный пикник на обочине''.